Гильдии (тематическое общение) > Библиотека новелл и рассказов
зарисовки
Mary-Joe:
Они очень короткие и появляются достаточно часто, чтобы не создавать для каждой отдельную тему, только сорить буду.
Юный Фридрих
Я своими глазами видел, как он споткнулся и упал с лестницы. Его никто не толкал. Я же видел... я видел, клянусь, я смотрел прямо ему в спину! Или моего взгляда оказалось достаточно, чтобы соскользнула его узкая ладонь с перил, чтобы дрогнули длинные тощие ноги, обтянутые клетчатой тканью брюк, чтобы пошатнулся он и полетел кубарем, ломая кости, хрящи и суставы тщедушного тела?
Cкрипка с порванными струнами дожидается своего неуклюжего хозяина в закрытом чехле у меня на кресле. Я допиваю молоко и разбиваю стакан оземь, а он не бьется и откатывается к дальней стене. Меня трясет лихорадка отчаяния и бесконечной растерянности. Я не знаю, когда cмогу снова собрать себя, сотворить себя заново. Я не стакан. Я разбился на тысячи осколков вместе с ним, там, на витой лестнице старого университетского корпуса.
Иногда я заставляю себя выходить на улицу, но не могу идти дальше моста. Останавливаюсь и долго, часами смотрю, как алые, золотые, багряные листья проплывают вниз по реке. Однажды я принес на плечах пальто кленовую веточку. Выбрасывать так не хотелось. Я вложил её между страниц книги и спрятал на самую высокую полку, а потом сел в кресло и мучительно сухо зарыдал.
А недавно я вспомнил, каким он был до падения. Я хочу сказать, вы же не знаете, каким он был - о чем вам говорит его фотография? Вы не смотрите на фотографию. Всех отпугивает черная лента. А я внезапно взглянул и остро вспомнил его сумасбродную улыбку, его яркие смеющиеся глаза, ямочки на его щеках, как крепко прижимал он к худощавой груди книги, как любил открывать утреннюю газету и наугад читать первую попавшуюся статью, а потом пересказывал её мне. Я вспомнил, конечно, и то, как он дико кричал и выл вечерами в слепящей одури, как сотрясались его плечи, как боль светилась в его обычно смеющихся глазах и как приходилось мне силою сдерживать его, чтоб не калечил себя. Однако спасло меня именно воспоминание о его сумасбродной улыбке и ясных зеленых глазах.
Был ли он сумасшедшим? Я отвечаю на вопрос, я знаю, я должен был оставить вам догадаться самим, а сейчас просто не могу - я должен объяснить, что - да. Был. Я признавал это всегда, хоть и смягчал милосердно, говоря, что он немного болен. Не в себе. Иногда. Почему я терпел? Потому что я не терпел. Когда любишь, нет необходимости терпеть, я переживал его боль и буйство вместе с ним, а потом вместе с ним же смеялся и любил солнечный свет, кленовые листья и быструю речную воду под мостом.
Увы, я слишком привык разделять одну жизнь на двоих, и, когда разбился юный Фридрих, разбилась и часть моего сердца - самая сокровенная, жизнелюбивая, чувствительная часть.
Tirex:
Очень живая и атмосферная зарисовка.
Напомнила смыслохазардовую "Я с тобой" автора Yoru no Uta. Отличный автор, кстати, искренне рекомендую.
Есть некоторые чисто стилистические предложения, если позволишь, я вышлю их тебе в личку.
Как ты работаешь над такими произведениями? Они сами приходят, или ты целенаправленно прописываешь каждый поворот сюжета?
Каких авторов ты читаешь? Кого считаешь для себя эталоном?
Mary-Joe:
Спасибо.
Читала произведения Yoru no Uta, уже многих, на самом деле, читала, и хотела бы снова поблагодарить тебя за приглашение на форум, он как открытие - оказавшийся под боком параллельный мир талантливых людей.
Конечно, высылай, с радостью ознакомлюсь.
Я над ними не работаю, я их выплескиваю, как банку с краской на стену. Их очень сложно редактировать, потому что пишутся они в состоянии полубезумном.
Читаю многих и подряд, но с пишущими совсем короткие рассказы знакома мало. Кажется, с ходу только Грина и могу привести как пример, хотя и со значительным "но".
Tirex:
Здорово, я рада :)
Интересно было бы почитать отзывы на произведения, ну что уж там, на свои тоже ::).
То есть, это работа чистого вдохновения. Ценно. Как ты добиваешься этого вдохновения? Оно приходит само, или ты специально что-то для этого делаешь?
Рассматриваешь ли ты вариант работы над осознанными произведениями?
Mary-Joe:
Пока не чувствую себя вправе) но скоро осмелею
Его невозможно добиться специально, это как удар молнии Колфера. Начиная писать, я редко догадываюсь, чем все закончится.
А я и работаю. Точнее не работаю, но делаю вид, что работаю :) Я придумываю миры, и некоторые из них описываю, хотя в который раз уже спотыкаюсь о свою неспособность писать сколько-нибудь длинные тексты.
Да вот, собственно, более или менее осознанное произведение - я продумывала и идею, и имена и характеры персонажей, прежде чем начать писать. Мне только стоит, наверное, заметить, что я не всегда убиваю персонажей ;)
Роза Недля
Медок затих у меня на руках. Я продолжал его укачивать, время от времени поглаживая по светлым вьющимся волосам. Не помню, говорил ли я что-то или молчал; может быть, шептал лихорадочно его по-летнему теплое, прогретое всеобщей любовью имя или жестокой тишиной забивал свое рвущееся наружу горе. О, я не мог себе позволить даже стона! Я прощался с Медком как воин, а чувствовал себя просто дерзким мальчишкой, ввязавшимся не в свою войну.
Это была ни моя, ни его война; эта война была ничьей. Я не винил и Чивера, который недоуменно смотрел то на свой револьвер, то на умиротворенное лицо Медка. Единственным виноватым здесь был я, потому что именно я начал это безумие и не смог остановиться, когда ещё была возможность. А ведь Медок предупреждал меня.
Мы сражались во имя розы Недля! Мы верили в лозунги нашей Революции, как дитя слепо верит словам матери! Садовник стал нашим новым богом, хотя мы отказывались верить в богов, считая их разрушителями человеческого сознания. Наши идеалы в конце концов обернулись против нас самих, наши враги плюнули нам в лицо нашей собственной слюной. Мы думали, что они ошибаются; никто не ошибался так непростительно, как мы сами. Мы слишком много на себя взяли, решившись изменять лицо мира с оружием в руках. Подумать только, первыми словами Садовника, которые подхватили его подавленные братья, были о любви, о справедливости и равенстве, он призывал нас простить своих врагов и отречься от ими избранных путей достижения цели. Что же сделали мы? Верно. Поступили наоборот.
– Кёрц, – прохрипел Чивер Вембри, подходя ближе. – Кёрц, что же я наделал?
Я поднял голову и уставился на маленького Чивера, казавшегося ещё меньше оттого, что он сгорбился под нелегкой ношей случайного убийства. Если бы я мог найти слова, я сказал бы ему, что он просто оступился и что я на него не сержусь. Но из-за того, что мне не было дозволено кричать, я не смог вымолвить ни слова. Слишком больно было говорить.
Осторожно положил тело Медка (тело!) на землю, я встал. Меня немного подташнивало; я не ел уже два дня, с тех самых пор, как нас забаррикадировали в подвале. Я оглянулся. Улица была пуста и упиралась в тупик, кирпичная стена была в несколько слоев размалевана девизами Революции – от подлинных цитат Садовника до вольных интерпретаций с использованием матерных слов. Я много раз прежде смотрел на эту и другие стены, а видел, кажется, впервые. Мне казалось, что они как фольклор, способ выразить свои убеждения. Я был неправ. Это были зеркала, и мы себе в лицо тыкали своим невежеством и вульгарностью. Как могли мы превратить прекрасные идеи Садовника в оружие у себя на поясе, в кровь у себя на руках, в грязные слова, срывающиеся с наших языков!
– Идем, Чи. Нас ждут в штабе.
Чивер семенил за мной, такой маленький, настолько маленький и испуганный. Он был вскормлен Революцией, он был ею взлелеян; разве не тысячи таких же, как Чивер Вембри, согбенных трусов вышли на улицу, чувствуя себя вправе бить и калечить, жаждущих расплаты за свои обиды? Мелкие склочники, скупые торгаши, приземленные и недалекие, они крепко прижились среди Шипов, будучи первыми при разделе добычи и последними в атаке. Я невольно сплюнул, думая, как же я умудрился принять его и даже назвать своим братом. Не оттого ли последние недели у меня был мерзкий привкус во рту?
Завернув за угол, я остановился. Возможно, не стоило бросать Медка. Ах нет, нет, что я. Мы никогда не забирали тела умерших товарищей. Мы любим не телесную оболочку, а душу, так что не стоило возиться с разлагающимся трупом. Меня снова затошнило; я не мог примириться с тем, что Медок перестал быть Медком. То есть он был собой, но только в прошедшем времени. Упущенном времени.
Я не думал о том, что делаю, когда вытащил из кобуры револьвер, развернулся и выстрелил. Внутри меня всколыхнулась дикая яростная радость, когда Чивер свел глаза к переносице, пытаясь разглядеть пулю, засевшую у него во лбу, и когда он повалился на землю. А потом меня охватило меланхолическое разочарование. Очередным убийством я не добился ничего. Я не мог ничего этим добиться.
Штаб тоже перестал быть штабом. На меня издалека глядели черные окна; у крыльца сиротливо виднелась беспорядочно сваленная в груды обожженная мебель. Я хотел подойти ближе, под ногами у меня захрустело стекло, я протянул руку и был остановлен тихим строгим голосом Верч.
– Его взорвали вчера вечером.
– Кто выжил?..
– Я. И Пейк, но его сильно ранило. Он ушел до рассвета. А где твои?
– Мертвы.
– Все?..
– Да.
– Как вы выбрались?
– Не все ли равно, как мы выбрались, если все погибли?
Мы шли по аллее цветущих акаций и курили. Окутанный сигаретным дымом, я почти не ощущал удушающе-сладкого запаха весны. Мне было так легко и больно одновременно, что я иногда пошатывался и хватал Верч за плечо, чтобы удержаться в вертикальном положении.
– Знаешь, что я думаю, Верч Вепле?
– Что всему конец?
– Что всему был конец с самого начала. Мы все неправильно поняли. Мы боролись не потому, что хотели перемен. Мы отчаянно желали занять их место. Разве думали мы о равенстве, когда убивали их женщин и детей? Нет! Мы хотели завладеть, подчинить, сломать. Мы ошиблись и поплатились за свою ошибку.
– Мне так хотелось тебя ударить.
– Ударь.
– Уже не хочется. Ты все понял сам.
– Слишком поздно.
– Лучше, чем никогда.
Я улыбнулся, затушил сигарету и взял её под руку. Мы сделали ещё несколько шагов, прежде чем нас догнали сначала лай, потом собаки, потом крики людей и, наконец, пули.