Гильдии (тематическое общение) > Библиотека повестей и романов

Июньская жара (16+)

<< < (2/2)

Stihokoshka: *** Я хорошо помню тот день, когда впервые взглянула на Натку по-новому. Мы собирались на работу (она торговала газетами в привокзальном киоске). Ната металась по квартире в поисках ключа. Наконец, искомый предмет обнаружился на подоконнике. В этот момент луч света упал на её лицо, подчеркнув изящный рисунок высокой скулы. На висок небрежно свесилась белокурая кудряшка, и подруга показалась мне нереально красивой. Мне захотелось прикоснуться к её волосам, которые выглядели такими мягкими на ощупь. Натка обернулась, словно почувствовав на себе мой взгляд, и мои щёки залились краской. — Ты чего? — спросила она, как мне показалось, с лёгкой иронией. — Н-ничего... — выдавила из себя я. — Пойдём, а то опоздаем. Она улыбнулась — скорее всего, не мне, а собственным мыслям. Я замешкалась у входа, всё ещё пребывая в растерянности. Прежде мне доводилось влюбляться — естественно, тайно. В девятом классе меня вдохновлял томный брюнет со внешностью юного Дракулы — солист школьной рок-группы. А на третьем курсе я сохла по длинноволосому блондину, который увлекался историей Средневековья и участвовал в смешных инсценировках рыцарских турниров. Но впервые я посмотрела на женщину как на эстетически привлекательный объект. И вынуждена была признать, что это даже нечто большее, чем просто восхищение красивой внешностью — некое подспудное влечение, тайное томление. Ошеломлённая своим открытием, я чуть было не проехала нужную остановку. А в течение дня меня преследовало наваждение — образ Натки, стоящей у окна. И при этом невольно твердел низ живота — не болезненно, но сладостно. Я постоянно отвлекалась от работы, предаваясь волнующим воспоминаниям. — Что с тобой? Уж не заболела ли? — с подозрением посмотрела на меня Ирка. — С чего ты взяла? — удивилась я. — Ты сегодня какая-то не такая — рассеянная... — Не выспалась, — соврала я, дабы избежать дальнейших расспросов. Наверное, случись это раньше, моей реакцией на происходящее был бы страх — как в случае со стихами. Но на тот момент я уже готова была принимать себя — любой. Меня больше тревожило другое: как отнесётся Натка к симпатии со стороны представительницы своего пола? Тогда мне ещё ничего не было известно о её прошлом, но на момент нашего знакомства у неё никого не было. Я рассудила, что мне не стоит афишировать свои чувства, дабы не осложнить наши отношения неосторожным признанием и не лишить себя возможности видеть её, общаться с ней. А вечером у меня подгорела картошка, чего прежде не случалось. — Проблемы на работе? — встревожилась Ната. — Голова немного болит, — во второй раз день покривила душой я. — Может, пройдёмся? — предложила подруга. Перспектива совместной прогулки показалась мне заманчивой, и я согласилась. Первый снег, как водится, уже сошёл, и даже асфальт успел высохнуть. Мне вспомнились мои одинокие походы по окраинам, и я рассказала о них Натке. Особенно заинтересовал её рыбацкий помост в окружении ив — там появилось на свет немало стихотворений. — Покажи мне это место, — попросила она. — Прямо сейчас? — удивилась я. — Почему бы и нет? — Это довольно далеко... — Куда нам спешить? Завтра — суббота, — беззаботно возразила Ната, и я не смогла ей отказать. — Летом там, конечно, намного красивее... — А мы представим, что уже лето, — подмигнула мне Наталья. В её голосе мне почудились игривые нотки, но я одёрнула себя, решив, что это моё воображение, распалённое чувствами, выдаёт желаемое за действительное. Настоящая зима в наших краях начинается в феврале. А до тех пор — затянувшаяся поздняя осень. Только есть в этой прозрачной серости некая чистота, нетронутая свежесть, завораживающая взгляд и пленяющая душу. Наверное, обывателю показалось бы безумием в слякотный декабрьский вечер тащиться к чёрту на кулички ради какого-то помоста, но мне бы и в голову не пришло отказать Натке в её просьбе. Не из чувства долга — просто хотелось сделать ей приятное. Микрорайон обрывался внезапно — взгляд по привычке искал унылые ряды многоэтажных ульев, но натыкался лишь на бурые холмы, подёрнутые синеватой дымкой. Разбитая дорога — вся в тёмных заплатах (у нас это называют «ямочным ремонтом»), трамвайные рельсы, крутой спуск... И уже кажется, будто город, оставшийся где-то наверху, в стороне — лишь мираж, а в реальности нет ничего, кроме этих холмов. — Погоди, — попросила Ната, когда мы уже начали спускаться вниз. Она стояла рядом, заложив руки в карманы осенней куртки — так близко, что можно было почувствовать, как бьётся в ней жизнь. — Не замёрзла? — спросила я, и в моём голосе, наверное, прозвучало нечто большее, чем просто забота. Но моя подруга была всецело поглощена созерцанием пейзажа. — Н-нет, — она как-то неуверенно повела головой, и я с трудом подавила в себе желание придвинуться ближе. В тот же миг Наталья, не выходя из состояния погружения в себя, как-то рассеянно подхватила меня под руку, и внутри разлилось приятное тепло. Происходящее не пугало меня и даже не особенно удивляло. Просто это было непривычно — в силу того, что до сих пор я не пыталась смотреть на окружающую действительность под таким углом. Я не нашла в себе сил, чтобы отстраниться. Да и желания, честно говоря, не было. Домой мы вернулись уже одним целым. И ведь ничего не было сказано. Никаких сцен «как в кино». Всё случилось само собою. Так, наверное, и бывает — если по-настоящему. И уснули мы в ту ночь вместе. Просто уснули — провалились в сон, даже не раздеваясь. А большего нам тогда и не нужно было. Помню, как Натка, повозившись по одеялом, уютно устроила голову у меня на плече. И я боялась пошевелиться — чтобы нечаянно не потревожить. И на душе у меня было светло и сладко. Как в детстве, когда ещё веришь в сказки и ждёшь Нового года просто как праздника, а не как некой панацеи от всех житейских бед. Утром мы, как обычно, гремели посудой, брызгались водой и хохотали. Впрочем, утром — громко сказано, проснулись мы где-то к полудню, а из постели выбрались и того позже. Сначала что-то пытались сказать друг другу, но потом молча поцеловались — немного неуклюже, но горячо и влажно... И какие, к чёрту, слова?

Stihokoshka: *** Новый год встречали вдвоём. Пили из горлышка запотевшей бутылки дешёвое вино, не закусывая и постепенно хмелея — то ли от алкоголя, то ли от открывшегося нам во всей своей ослепительной и оглушительной красоте и накрывшего нас с головами чувства. Читали стихи. И больше никого нам не было нужно. Тогда мне верилось, что отныне только так и будет. Мы постепенно шли на сближение. Объятья становились всё теснее и жарче, робкие прикосновения обретались смелость. И я уже не представляла, что моя жизнь когда-то была иной. Что не было в ней Натки... Счастьем было всё — видеть, как она по-кошачьи потягивается, путаясь в одеяле и пытаясь нащупать кнопку будильника тонким пальцем. Спешить после работы к ней в киоск и отогреваться обжигающим чаем из пакетиков — редкая гадость, но мне тогда казалось, будто нет на свете ничего вкуснее. Просто дышать рядом с ней, облекая свою щемящую негу в слова... Уже тогда мы поняли, что писать «в стол» — это не для нас. Читали где попало — в библиотеках, кабаках, лишь бы только не гнали взашей. Иногда просто на улицах, собирая вокруг себя зевак. И нет-нет, да вдруг натыкались в толпе на возбуждённо горящие глаза, убеждаясь в том, что мы на правильном пути. Правда, нам всё сложнее становилось выбирать для библиотек стихи «поскромнее», и всё больше тянуло в кабаки, где те самые взгляды, хоть и замутнённые алкоголем, встречались гораздо чаще, чем в чопорных залах местных домов культуры. В одном из таких кабаков мы и познакомились с «Палками и колёсами». Услышав меня, солист Ваня, на мгновение протрезвев, вцепился в мои плечи: — Да это же чистый рок-н-ролл — только в стихах! — Не лапай! — хмуро отбросила со лба отросшую чёлку Натка, отрывая его костлявые лапы от моей кожанки. — Ладно, — примирительно ухмыльнулся он. — Не буду. Только давайте не теряться, а? И мы не терялись. Читали как пили — жадно, взахлёб. Не думали ни о завтра, ни даже о сегодня. Постепенно входили во вкус, кайфуя от сцены, вернее, от своего пребывания на ней. Тогда я окончательно стала Жарой, отбросив своё имя, как последнюю ниточку, связывавшую меня с прошлой жизнью, которая теперь казалась и не моей вовсе... Натка гордилась мною. Правда, всё чаще в нашу симфонию вплетались нотки ревности. — Глупая... — шептала я ей на ухо, одним движением привлекая к себе. — Знаю... Моя — никому не отдам! — она упрямо, по-щенячьи мотала головой, и это было так трогательно. Хотя, если честно, никто и не претендовал. Естественно, по городу рано или поздно поползли бы слухи. И они таки поползли! Невнятные, ибо людям редко свойственно называть вещи своими именами. Меня даже не выгоняли с работы — просто осторожно намекнули, что лучше бы... того... И я ушла — в торговлю. В единственном на тот момент круглосуточном магазине молодой, физически сильной и умеренно пьющей особи были только рады. Я тоже была рада работе, которая меня кормила, не посягая на мозг и душу. Попутно, обзаведясь знакомством с редактором местной многотиражки, иногда таскала туда статейки «за жизнь», полюбившиеся читателям — вероятно, ненавязчивой иронией и простотой слога. Благо, работа позволяла созерцать эту самую жизнь во всей её красе. И я понимала, почему стихи нужны единицам, а мой «чистый рок-н-ролл» востребован в подвалах-резервациях, где чудом уцелело всё то, от чего моя мать и ей подобные шарахались, как чёрт от ладана. Шли годы. Менялись нравы. Менялся мир. Он становился более спокойным, сытым. И в кабаках, куда ещё вчера последние романтики века ходили за «рюмкой чая» и порцией горького, как дешёвая водка, рока, воцарился шансон. Место неприкаянных длинноволосых мальчиков и стриженых девочек, суровых, но чистым сердцем, заняли солидные дяди с крестом на пузе и грудастые тётеньки мехах и блёстках. Именно тогда Бог снова послал мне Батю. Зима выдалась тяжёлая. Обострился треклятый бронхит — я кашляла так, что прохожие испуганно шарахались. В конце концов, моя начальница, устав от моих надрывных хрипов, отправила меня к своему знакомому врачу. В больничном коридоре судьба и свела меня с бывшим «хозяином района». Я знала, что теперь он стал солидным бизнесменом, законопослушным гражданином. Но в худощавом, элегантном буржуа с трудом узнала давнего знакомца. Болезненно вздрогнула, когда он окликнул меня по имени. — Сашка! Вот так встреча! — воскликнул он, оглядывая мои драные джинсы и потёртую мотоциклетную куртку. — Однако... Изменилась ты, мать! — Кто бы говорил, — усмехнулась я, пожимая протянутую мне холёную руку. — Вон, даже маникюр завёл. — Спешишь? — Да не то, чтобы... — пожала плечами я, представив, как комично мы смотрелись со стороны. Спустя час мы уже сидели в привокзальном ресторане — единственном месте в городе, куда народ приходит поесть, а не поглазеть друг на друга. Там Батя и разразился своей слёзной исповедью, а я подкинула ему идейку о рок-н-ролл-баре. И даже когда страшный диагноз оказался досадной ошибкой, он, будучи человеком слова, не отказался от своих намерений. Так в городе появился «Июль». Почему «Июль»? Да просто так. Наверное, потому, что я — Жара... Постепенно всё устаканилось. Дела шли неплохо. Всё чаще мои стихи появлялись на страницах столичных альманахов, меня даже приглашали на какие-то пафосные вечера, где суровые мэтры с умилением и ужасом разглядывали мои джинсы. Впрочем, и они, и публика, были ко мне благосклонны. Наверное, так и приходит признание, но мне-то было глубоко до лампочки. Я знала, что у настоящего поэта не может быть прижизненной сумасшедшей славы — только слава сумасшедшего. И неизменно возвращалась домой. Как прежде, по вечерам меня можно было видеть и слышать в «Июле». А днём я трудилась всё в том же магазине — только теперь уже в должности заведующей отделом промышленных товаров. По сути — жандарма над душой у десятка безобидных лоботрясов. С роднёй я не общалась, что, по правде говоря, не огорчало. Наши близкие — те, кому мы нужны, и кто нужен нам. Такой человек у меня был — Натка... А здесь всё шло отнюдь не гладко. С недавних пор я начала замечать, что в бутылку моя зазноба заглядывает чаще, чем того требовало служение Святому Рок-н-роллу. Как правило, этому предшествовало обнаружение в мусорном ведре изодранных в клочья черновиков. А ответом на мои вопросы было глухое молчание. Однажды мои нервы не выдержали, я просто схватила её за шиворот и усадила напротив себя. — Что происходит? — Ничего, — отвернулась она. — Врёшь. — Не вру. Не пишется... — Натка, так ведь у всех временами не пишется! — Ни хрена ты не понимаешь... Знаешь, как оно бывает? Зародится в тебе строчка, носишь её в себе, терзает она тебя, гложет... А выплеснешь её на бумагу и понимаешь — выкидыш... — глаза Наташки влажно блеснули. — Это пройдёт... — я обхватила её голову и прижала к своей груди, едва сдерживаясь, чтобы самой не разреветься. — Нет, — она мотнула головой, высвобождаясь. — Не пройдёт. Ты — гений, Жара. А я — просто поэт. После тебя мне уже нечего сказать... — Дура! — в отчаянии воскликнула я, чувствуя, что почти теряю её. Что тонкая нить между нами натянулась до предела — вот-вот оборвётся, и тогда уже вовек не связать. — Ну, хочешь, я больше ни строчки не напишу? Хочешь? Я неуклюже плюхнулась перед ней на колени, ловя ускользающую ладонь. — Не надо... — прошептала она. Ты должна писать. Я не могу это принять. Не имею права... Тогда мы обе напились и проревелись. И уснули в обнимку, одетые — как в ту первую ночь. Мне хотелось верить, что настанет новый день и всё наладится. Но я уже знала, что чудес не бывает. Так начались мои ночные скитания по окрестным кабакам. Натка плакала, материлась, клялась, что больше не будет, а после всё повторялось... И продолжалось довольно долго, но вдруг однажды утром она не проснулась. Накануне я исходила полгорода, пока случайно не обнаружила её на остановке — окоченевшую, пьяную в усмерть. И чуть не отморозила пальцы, волоча домой, а после пыталась отогреть горячим молоком и шерстяным пледом. Я почуяла неладное, когда Ната никак не отреагировала на звонок будильника. Тормошила её — безрезультатно. Она дышала — натужно, хрипло, худощавое тело горело огнём, но глаза не открывались. Помню, как вызывала скорую, кляня непослушные пальцы и попадая то в милицию, то в пожарную часть. Как ждала в обшарпанном больничном коридоре. И впервые в жизни молилась... А диагнозы сыпались, как снаряды — один страшнее другого. Воспаление лёгких. Туберкулёз. Язва желудка. Я засыпала в пустой квартире при свете ночника — чтобы не так страшно. В Наткиной футболке: мне казалось, так я смогу привязать её к себе ещё крепче и — удержать. Работала, как проклятая — по выходным раздавала рекламные листовки, читала стихи в электричках, устраивала платные вечера, на которые, как ни странно, кто-то приходил. Плохо помню, как жила и что делала. Кажется, тогда меня уговаривали переехать в столицу — находилось и жильё, и работа, но я послала всех к чёрту. У меня была своя война — самая главная в жизни. И её нужно было выиграть — любой ценой. Сознание ко мне вернулось лишь в тот момент, когда в мои объятья упала исхудавшая, смертельно бледная, но живая Натка... Поначалу она берегла себя. Но ровно через полгода снова сорвалась. Утром торжественно сообщила мне, что написала стихотворение — надо было видеть её счастливые глаза. Сердце моё радостно защемило — давно я не видела во взгляде любимой такой жажды жизни. А вечером решила прочесть его в «Июле». Как по мне, хорошее было стихотворение — правда, может, чуток холодноватое. Пока Ната читала, закрыв глаза и словно уйдя в себя, я сжимала кулаки так, что оцарапала ногтями ладони. Когда публика зааплодировала, у меня отлегло от сердца. И надо ж было паразиту Лёве ляпнуть: — Не Жара... Но с пивом покатит. И не успела я опомниться, как её уже рядом не было. Нашла я Натку лишь под утро — на другом конце города, в странном заведении, громко именуемом «пабом». С пабом его роднили, разве что, грубые деревянные скамьи. А так — обычная захолустная забегаловка. И завертелось... Я уже не брала с Наташки обещаний больше не пить. Лишь иногда беззлобно материла её и в сердцах отпускала подзатыльник, после чего беззвучно ревела от собственного бессилия. ...Я шла, прислушиваясь к звуку собственных шагов. Какими-то вялыми они мне казались. Чего греха таить — осточертело мне всё это. Но я её любила — этим было всё сказано. — Александра... Я вздрогнула, услышав за спиной голос Лады. — Чего надо? — спросила я, не оборачиваясь и ускоряя шаг. — Зачем тебе это нужно? Тебя давно ждут в столице. А здесь у тебя нет никакого будущего... — Будущего? — я обернулась и рассмеялась ей в лицо. — А нет в природе никакого будущего, ясно? Есть только настоящее. И в настоящем я люблю её, понимаешь? Впрочем, что ты можешь об этом знать... — Почему ты думаешь, что я ничего об этом не знаю? — вдруг неожиданно твёрдо, даже немного зло спросила она. — Когда-то и мне Всевышний послал любовь. Не такую, как у всех. Особенную. Она была откуда-то с севера — приехала с друзьями отдохнуть. Дикарями. Красивая. Свободная. Звала с собой. Но я испугалась. Подумала: что люди скажут? Родня проклянёт... — Жалеешь? — испытующе взглянула я на Ладу. — А смысл? Ничего ведь уже не изменишь... Хотя, вру — иногда жалею. Особенно, когда смотрю на вас с Наташей. Вы... берегите друг друга, девочки, слышите? — она беспомощно моргала, и вид у неё был при этом какой-то жалкий. — Постараемся, — кивнула я. — Иди домой, ладно? К мужу. Он, наверное, волнуется — не в твоём характере ночные отлучки. Но она не пошла. Упрямо семенила за мной, проваливаясь в снег в своих замшевых сапожках на рыбьем меху. Я лихо мерила сугробы солдатскими ботинками, кутаясь в старенький, но тёплый бушлат. И только сбивчивый скрип за спиной напоминал о том, что я — не одна. «Тоже мне, ангел-хранитель...» — раздражённо подумала я. Не впечатлила меня история Лады. Никуда бы она не поехала с той девчонкой. Да, судя по всему, и любви там особой не было. Когда любишь — к чёрту на кулички рванёшь, по себе знаю... В очередном заведении было шумно и накурено. Когда мои глаза привыкли к свету, я оглядела тесное помещение, куда народу набилось — что в столичном метро в час пик. Публика самая разная, но по большей части малолетки. Я уже собралась было выходить, как вдруг мне почудился знакомый голос. Оглянувшись, увидела двух девиц, уединившихся в узком коридорчике между туалетом и какой-то каморкой. Судя по тому, как они неуклюже хватались за стены и друг за друга, обе были пьяны. Одна была одета в какое-то странное платье — то ли шёлковое, то ли кожаное... Вторая... Нет, этого не могло быть. Просто потому, что не могло — и всё. — Ната? — я испугалась собственного голоса. И её крика — он до сих пор звучит у меня в ушах. — Сашка, подожди! — кричала она, впервые называя меня по имени. Но я уже шла вперёд. Не знаю, куда. Просто вперёд. Мне больше некого было ждать. — Сашка, я не хотела! Не хотела, слышишь? Помню, как отодвинула преградившую мне путь перепуганную Ладу. Поймала такси. И долго, старательно — что вообще-то мне несвойственно — собирала вещи. — Можно в подсобке переночевать? — спросила я у Толика. — Ты здесь хозяйка, — пожал он плечами. — Хоть живи... Слава Богу, не стал задавать дурацких вопросов. И так всё было ясно. Ночь и день прошли незаметно — словно их и не было. Вечером я привычно опрокинула в себя рюмку и направилась к тиру. — Слава Богу, — обрадовались парни из группы. — Что-то Валет задерживается, а народу сегодня — как никогда. И стихи я читала — как никогда. Как бы заново проживая свою жизнь — говорят, так бывает перед смертью. А я и умирала — во второй раз в жизни, чтобы заново родиться. Кажется, зал почувствовал моё состояние — аплодисментам предшествовала долгая почтительная пауза. Я стояла, пропуская через себя чувства этих людей, и мысленно прощалась с «Июлем». Закрыла глаза, как обычно это делала, когда читала стихи. Потом открыла их — и наткнулась взглядом на огромный букет. Решительно его отстранила — и пошла прочь, провожаемая неодобрительным гулом. Откуда этим людям было знать, что у любви, в отличие от меня, только одна жизнь, и умирает она лишь однажды? На выходе я столкнулась с Валетом — он был взъерошенный и какой-то потерянный. — Лада... умерла, — выдавил из себя он, и губы его предательски задрожали. — Как? — не поняла я. — Вскрыла вены — в ванной, как положено. Только записку оставила — вот... Он протянул мне листок, аккуратно вырванный из школьной тетради в линию. На нём ровным почерком было выведено: «Любовь умерла». Так оно, в принципе, и было... Так — да не так. На похоронах присутствовало немного людей — Валет, его немногочисленная родня, да наши июльские. Лада выглядела уснувшей — на губах её застыла улыбка. Как мне показалось, довольная. Она совершила поступок. Жаль, не в то время и не в том месте. Не знаю, с чем мне было труднее смириться — с изменой Наташки или с бессмысленным уходом Лады. Когда я впервые после тех событий взглянула на себя в зеркало, то увидела на переносице две тонкие вертикальные морщинки — раньше их не было. И понравилась себе — такая. В тот же день пошла в парикмахерскую, где велела опешившему мастеру выбрить мне висок и выкрасить остатки волос в радикально чёрный цвет. Вскоре должна была начаться новая жизнь... Уже в столице я узнала, что после моего отъезда по городу пошли странные слухи. Болтали, будто я изменила Наташке с Ладой, после чего любимая ответила мне тем же, а жена Валета покончила с собой. И Натка якобы не опровергала эти слухи. Она снова начала писать стихи и вполне успешно с ними выступала, единолично царя в «Июле». Мы не общались — даже не созванивались. Но что-то мне подсказывало — это ещё не всё. Окончание следует. Я много читала в столичных клубах, готовила к печати сборник. Мне как раз прислали на вычитку свёрстанный материал, когда поступил тот звонок — с чужого номера. Однако голос был слишком знакомым — его я бы не спутала ни с чьим... Помню, как, сломя голову, неслась на вокзал. Умоляла девушку-кассира продать «хоть какой-нибудь» билет — готова была ехать на третьей полке и даже стоя в тамбуре. Как ловила такси на пустом, будто вымершем вокзале. А дальше... «Июль». Она сидит возле барной стойки, потягивая безалкогольное пиво. Красивая, посвежевшая и... такая безнадёжно далёкая — уже точно не моя. Холодный взгляд. Торжествующая улыбка победителя. Точка. Я вышла на крыльцо и вдохнула полной грудью. Впереди — теперь я уже точно знала — меня ждала новая любовь. Возможно, в последний раз в жизни прошлась по малолюдным рассветным улицам. Вдруг взгляд мой случайно упал на собственное отражение в витрине. Да! Охотник нашёл то, что искал. И я мысленно поблагодарила Натку за то, что она подарила мне эту встречу — с самой собой. Я улыбнулась стройной скуластой брюнетке со спокойным, уверенным взглядом. Ну, здравствуй, дорогая. Спасибо, что пришла...

Stihokoshka: *** А после было много всего. И успех, к которому я вовсе не стремилась. И новая любовь, которая дороже всякого признания. И если над моим уютным миром, оберегаемым мною столь ревностно, что это отпугивает даже самых любопытных, вдруг проносится тень Июльской Жары, я улыбаюсь. Не будь её — той хмурой, немногословной девочки в камуфляже, похожей на волчонка — не было бы меня сегодняшней. А Натке я искренне желаю счастья. Только до сих пор не могу до конца понять поступок Лады. Наверное, так легче — найти в себе силы для того, чтобы умереть, чем для того, чтобы жить. Но охотники не ищут лёгких путей. И я — живу...

Навигация

 Главная страница сообщений

Предыдущая страница

Перейти к полной версии